Снег укрывает больницу, деревья и кусты. Воздух полон ожидания и смирения. Но мне тяжело дышится. Легкие разучились высасывать из него жизнь для меня.

Обои стали совсем бесцветными, и я сам нарисовал узоры простым карандашом. Я точил его ножницами. На краю зимы я готов к долгому сну. Но я всё не сплю.  Говорят, у меня поврежден таламус. Мне всё равно.  Больше меня волнует отопление. Оно то слишком слабое, и мне зябко так, что зубы стучат, то слишком сильное, и я не нахожу себе места, пот бежит по морщинам и чешется.

Сюда помещают чрезмерно много людей. Все они храпят, о, как они храпят! Хор храпов звучит как среднее между церковным органом и брачными песнями кабанов. Мой маленький желудок дребезжит в тон  пафосной мелодии. И мой мозг. В особенности таламус.

Новые пациенты всё прибывают. Каждый день в палате на два-три больше. И брань не помогает. Скоро мы будем лежать друг на друге, но, в конце концов, я чувствую, что заселять людей станут в меня. А я в себе не буду. Я не буду вовсе.

Я накрываюсь одеялом и представляю, что сплю. Я стараюсь дышать спокойно. Я представляю, что храп – это раскаты грома и волн. Шторм, я у берега, в палатке. Я представляю, как костер, несмотря на непогоду, горит где-то недалеко. А в соседней палатке мои друзья, которых у меня никогда не было, играют в карты и пьют вино. Они не зовут меня только потому, что не хотят потревожить мой сон. Они знают, что я вижу удивительные сны, в реальности которых сомневаться не приходится.

Так постепенно я умер. Меня похоронили во вчера.

Раньше ты хотел быть правильным. Теперь тебя всё чаще посещают мысли, что эти правила правильности - чужие. И ты пишешь. Ты режешь себе ладони и выводишь кровью слова, потому что только так они останутся на стенах этой комнаты чуть дольше, чем мгновение. Я готов тебе помочь. Я – Черный Хамелеон.

Выйдем в коридор. Мы остались на месте, только изменилась комната. Слышишь ли ты искусственное эхо наших шагов? Слышишь ли ты меня? Себя? Ты делишь мысли, дробишь их? Эта мыслерубка не заржавеет, ты пользуешься ею всегда. Ты крутишь ее ручку под одним углом, и одна из мышц на руке сильнее других, а отсутствие мозолей на второй руке подавляет желание сменить ровный ритм движений.

Ступеньки. Вверх или вниз. Безразлично. И забавно, если перила вверх, а ступеньки – вниз. Мимо дверей, за которыми Другой ты. Ты начал уже своими внутренними ушами слышать лишние звуки марша? Эти звуки не в тональности и не в темпе. Мягкие, тихие; но чем дальше, тем яснее становится, что оглушающий марш – шум. Музыка спрятана. Сейчас ты слушаешь ее, но какой ошибкой будет назвать это величайшим откровением и остановиться на этом! Идем дальше.

Мы с тобой добрались до выхода. Разумеется, мы не выходим, просто комната расширяется. Вот, выбирай, что надеть… Тут очки и контактные линзы любого цвета. Беззвучный смех – это улыбка хамелеона. Смотри во все стороны. Со временем научишься. Теперь танцуй под музыку, которую слышишь, так, чтобы никто не видел. Следи за дыханием, пульсом, ногами партнерши. Да! Нужна партнерша. Ее не нужно искать. Нарисуй ее. Где угодно, главное - не внутри себя…

Была легенда, согласно которой звезды – глаза (в некоторых вариантах – слёзы) ушедших Хамелеонов. Чушь. Звезды нарисованы на сетчатке твоих глаз. Существует еще не один Другой ты, который не видит звезд из-за того, что глаза его пусты. Ему не помогут контактные линзы, очки, монокли, бинокли, подзорные трубы и космические перелеты. Носи звезды с собой, никому не продавай и даже не дари. Иначе начнешь чернеть, впитывать черное вокруг, как промокашка.

Смотри сквозь зеркало. Трать сны с оглядкой. Меняй окрас за полтакта до сильной доли. Если тонешь – тони до дна. Нет ничего стыдного. Но не забывай однако надевать стыд, когда того ждут. Будь стеной, листом, небом, осенью, любовью, поэзией, другом, калейдоскопом, стрекозой, ненавистью, камнем, травой, страхом, страстью, правилом. Словом, будь собой. Будь словом. Будь ключом, мыслью. Майским вечером. Пустым и полным стаканом. Числом. Нужным. Лишним. Добрым. Кислым. Странным.
Будь Белым Хамелеоном.

Взвесив ресницы поштучно,

В тесном чулане под домом

Выпишет врач нам беззвучно

Общий диагноз – глиома.

Ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла…

Да, всех слов не упомнить… Но зато я помню кто сочинил ее. Тот старик, помнишь? Может, он и не старик был, но выглядел морщинисто и горбато. Он умел петь и еще плести коврики из соломы, я хотел купить, но не было денег. Теперь деньги есть, но деда нет. А песня осталась… Почему ты не пела со мной? Ты не в голосе сегодня? Моя любимая кукла, твои всклокоченные светлые волосы закрывают отпавший глаз, но оставшийся все так же с ненавистью смотрит на меня. О, ты была бы целее, если бы старик, который тебя сделал, сотворил тебя управляемой, на ниточках… Я бы не дал тебе сделать такое над собой. У меня хватило бы рук и пальцев. У меня их много.
Теперь я вместо старика. Плету коврики. Раскрашиваю сосуды. И вытачиваю копии ключей. Когда я устаю, я иду в погреб за молоком, молоко течет по моей седой бороде, я возвращаюсь в дом и ложусь спать. Старые часы отсчитывают секунды, а где-то за дверью ты тихонько плачешь в Плюшевого Меня своим глазом.

Кстати, я живу на углу улиц Декабристов и Защука.

ПОЧЕМУ?

Рысканье приводило меня к девиации, и каждый шаг удалял от ели и приближал к туе. За версту я чувствовал коленкой непогоду и приближение чужой старости, и мне хотелось быть с Марфой, ибо я возвращаю молодость и здоровье.

–  Стронций – сказал Аврелий Кутуевич и странно покосился на Чечена. Тот смачно отрыгнул и выразительно скривился.

Я по-прежнему был с нею и тёк алкогольной кровью к ее сердцу, потом от сердца вниз, к животу, и дальше. Её ушами я слышал Аврелия Кутуевича, хотя понимал, что сейчас планетарный конгресс, надрывая сухожилия, сражается с предметом бессловия, где на чужбине людей светят ледяные паутинки запрещенного паукообразного облака. Вспоминаю я, как это облако в былые времена было ручьем горьких слез моей дочери. Кажется, это было вчера. Нет. Определенно это было вчера. Они многозначительно смотрятся в реку, а я указываю в небо. Всё именно так и случилось.

Тем временем банкир Аврелий приспособился к дивану и сделал умный вид, дабы создать впечатление влиятельного и вместительного человека в метафизической плоскости. Ромбы и зигзаги на его галстуке поблескивали своими контурами, и он еще раз кивнул, на этот раз медленней:

– Да-да, пиши, Марфочка. Должно подойти. Сы ты ры он цый. Раз, два, три, пять, семь, восемь букв, – гундосил он, загибая пальцы.

Неужели продолжается в этом мире  какая-то вера в числа? Разве не заповедал я не верить им? Разве велел считать? Иное было в словах моих, и в жестах, и во взглядах. Семейные обстоятельства порой вынуждают идти на разведку, но не видно теперь. Туман.

Бескрайние просторы ограничены им, и мы никогда не можем быть за туманом. Затуманность каждого покоится за одной из касательных эпюры давления на сознание человека во время совещания с самим собой Главным, самим собой Честным и самим собой Желающим. Простынь бессознательного тогда комкается, пачкается и порою рвется. В этом суть, казалось бы. Но нет.

– Стронций не подходит, – скучающим голосом ответила она.

Свет от люстры был скудным. Однако чудесным образом все лучи сбегались на ней, делая её очарование еще более волнительным. Она была осенью, яркой и, насколько это возможно для осени, пылкой. И моей, хоть я ею никогда не обладал.

Для открытия необходима программа для чтения pdf файлов, к примеру Foxit Reader.

Если вы прочли рассказ, пожалуйста, оцените его по 5-ти бальной шкале: