Сулят победителю суммы в денежных эквивалентах. Как не заинтересоваться?

На конкурсе премодерация (то есть откровенный хлам не пропускают).

Шот-лист отбирается читательским голосованием.  А 3-х победителей выбирает компетентное жюри.

Так вот, насчет читательского голосования. Я буду очень рад,  если ты проголосуешь за меня.

По этому адресу - http://www.organicprose.com/1.html - быстрая регистрация (без подтверждения по электронной почте).  Потом авторизироваться здесь -  http://www.organicprose.com/konkurs.html.

И, наконец, проголосовать тут:

http://www.organicprose.com/146.html

Голосовать можно раз в день.

Низкий поклон.

Под этим грозным псевдонимом скрывает свою уже немолодую физию дворник Тимофей Михайлович Баклушин. Воспитали его культурным и вежливым, но под поношенным пиджачком, под розовой его рубашечкой, за дряхлыми ребрышками таится жгучий огонь, трепещущий от всякого шолоха  справедливости. И потому он порой хамит. Презирает он глупость. Презирает он и заумь.

А способности у него особые. Кроме того, что еще 7 лет назад он научился засовывать в рот лампочку и свободно ее оттуда извлекать, в нем таится и талант иного рода.

Несмотря на то, что в школе прогуливал он уроки музыки, в музыкальную школу не хаживал, и вообще не ублажал свой слух чем-либо мелодическим отродясь, а от музыки соседей только кривился (порой правый глаз даже зажмуривал), был то ли в его ушах, в спиралеподобном органе, или барабанных перепонках, то ли в мозгу какой-то секрет. И слышал Тимихалыч необычный дребезг за словами своих собеседников.

То есть, говорит ему вроде как о погоде продавщица Люда, а он слышит что-то о том, как нет в ней удовлетворенности от ейного хахаля. И вот не знает ничего Тимихалыч про этого ее чичисбея, а может и вовсе он ей муж, но точно слышит об этом прискорбном факте.

Поначалу никак не обращал внимания, а потом стал прислушиваться к дребезгу, и за ним, кроме мыслительных причуд, заметил и новую, имени которой подобрать не мог, однако чуял в этом свою силу. И был, чертяка, прав!

Для того чтобы понять, нарисую я вам полотно. Глядите. Только для начала сотру первый абзац, он по стилистике не  подходит(но вы его можете помнить, ничего в этом страшного).

Итак. Вырастают вокруг разноэтажные дома, и от их подъездов языками вываливаются дворы и дороги, стелятся. Из них прорезаются деревца и кустарники разных видов. А над всем этим пускай будет небо голубое, и солнце пусть будет.

У мусорников копошится-работает вовсю наш Тимофей Михайлович. На часах его 11 часов утра. Он должен был закончить работать еще в 10, но сегодня проснулся поздноватенько, и вышел позже. Для нас это неважно, поэтому забудьте.

И идет выбросить школьник Антон мусор. Он хочет сегодня бегать с ребятами по крыше. Скажет пару слов Тимихалыч Антону, тот не поймет, что от него хотят, но в ответ невмятицу буркнет. А Тимихалыч и рад – уловил нужную информацию. Но этого пока мало.

Дальше, идет Виталина Андреевна с ковром, чтобы его выбить. А дворник уже там подметает и тоже пару ничего не значащих слов ей бросит, а она ему тройку. Сыграли в эту скучную игру взрослых, да только Тимофею Михайловичу не до игр, у него все по-серьезному. А Виталина-то хочет из квартиры своей выжить брата двоюродного – пьянчугу и лодыря.

А тут ближе к двенадцати идет Петр. А уже повыбивала ковёр Виталина Андреевна, да и Тимихалыч думал уходить– ан нет. Петр идет. В руках его авоська, а в голове его убийство этого брата двоюродного. Виталина подговорила, потому как этот Петр – любимый её. А она – его любимая. Да. Вроде логично.

Тоже скажет что-нибудь Тимофей Михайлович Петру – чтоб, например, не ходил по тротуарам. А Петр ему и огрызнулся. И теперь знает уже Тимихалыч всю цепь событий.

Знает, что случится это так. В 16:34 выйдут Петр и двоюродный брат из подъезда, зайдут в соседний и пойдут на крышу(там она открыта) – якобы чинить антенну. А убийца скинет помеху своего счастья с крыши, обставив затем дело как самоубийство.

И правда – наступает 16:34, выходят эти двое. Поднимаются на крышу,  Антона с его друзьями эти двое выгоняют. А потом Петр – опч! – и сбрасывает несчастного лодыря и пьянчугу с крыши.

А Тимихалыч стоит себе. Или сидит. Или идет. А может и лежит. А и неважно, что он делает. Не до него сейчас. Сейчас лучше подумать о том, что холода были, и озимая не взошла. Это важнее.

Рысканье приводило меня к девиации, и каждый шаг удалял от ели и приближал к туе. За версту я чувствовал коленкой непогоду и приближение чужой старости, и мне хотелось быть с Марфой, ибо я возвращаю молодость и здоровье.

–  Стронций – сказал Аврелий Кутуевич и странно покосился на Чечена. Тот смачно отрыгнул и выразительно скривился.

Я по-прежнему был с нею и тёк алкогольной кровью к ее сердцу, потом от сердца вниз, к животу, и дальше. Её ушами я слышал Аврелия Кутуевича, хотя понимал, что сейчас планетарный конгресс, надрывая сухожилия, сражается с предметом бессловия, где на чужбине людей светят ледяные паутинки запрещенного паукообразного облака. Вспоминаю я, как это облако в былые времена было ручьем горьких слез моей дочери. Кажется, это было вчера. Нет. Определенно это было вчера. Они многозначительно смотрятся в реку, а я указываю в небо. Всё именно так и случилось.

Тем временем банкир Аврелий приспособился к дивану и сделал умный вид, дабы создать впечатление влиятельного и вместительного человека в метафизической плоскости. Ромбы и зигзаги на его галстуке поблескивали своими контурами, и он еще раз кивнул, на этот раз медленней:

– Да-да, пиши, Марфочка. Должно подойти. Сы ты ры он цый. Раз, два, три, пять, семь, восемь букв, – гундосил он, загибая пальцы.

Неужели продолжается в этом мире  какая-то вера в числа? Разве не заповедал я не верить им? Разве велел считать? Иное было в словах моих, и в жестах, и во взглядах. Семейные обстоятельства порой вынуждают идти на разведку, но не видно теперь. Туман.

Бескрайние просторы ограничены им, и мы никогда не можем быть за туманом. Затуманность каждого покоится за одной из касательных эпюры давления на сознание человека во время совещания с самим собой Главным, самим собой Честным и самим собой Желающим. Простынь бессознательного тогда комкается, пачкается и порою рвется. В этом суть, казалось бы. Но нет.

– Стронций не подходит, – скучающим голосом ответила она.

Свет от люстры был скудным. Однако чудесным образом все лучи сбегались на ней, делая её очарование еще более волнительным. Она была осенью, яркой и, насколько это возможно для осени, пылкой. И моей, хоть я ею никогда не обладал.

Для открытия необходима программа для чтения pdf файлов, к примеру Foxit Reader.

Если вы прочли рассказ, пожалуйста, оцените его по 5-ти бальной шкале:

Пастух, который пас ягнят,
Не греется уж боле у огня.
Похоже, что сбежал на юг,
Уплыл на лодке пó реке Битюг
От цепких рук помещика Гопáлы

Пока все спали.

Неделей позже его синий труп
Был найден казаками по утру.
Пастух другой нашелся быстро –

Что уж там,
Наука хитрая ль
Гнать по полям
Скотину?

Только вот беда –

Когда ягнята маются туда-сюда

(Особенно когда жуют траву на холмике повыше),

То блеют необычно: «Харит Гриша!»

Любому пастуху найдут замену
И крепостное право могут отменить,
А агнцы знай глотают свое сено.
И дружно на убой идут они…

Рваная бумага.
Телеграмма нá год
Самому себе в кредит
Горит-сгорает
(Быстрая нирвана:
Искра,
Раз – и всё,
Прости.)
Пара граммов пепла.
Склеп.
Нелепый случай.
В небо – дым.
Там тучи.

Злые, злые ноги бьют сапожника!
Зрители смеются. Заболел их врач.
Этот смех корёжит кисть художника.
Он на полотне рисует плач.

Полотно глотает слёзы и меняется.
Серые тона. Безумный океан.
Ноги продолжают бить, не унимаются!
И в глазах художника туман.

Он ослеп. Сапожник мертв, валяется.
Зрители заснули. Видят сон – кошмар.
На больничном врач, он улыбается,
Вклеив в свой гербарий новый экземпляр.