Пусть всё так же умирают снежинки. Пусть по-прежнему параллельные линии пересекаются дальше моих мыслей.  Пусть ты никогда не будешь одинока.

Если его зовут Игорь, то меня зовут Андрей.

Пусть всё так же градусник показывает тридцать шесть и два. Пусть коридоры и дальше пустуют. Со всеми своими углами.

Если его зовут Андрей, то меня зовут Сережа.

Каждый выбрал себе место для вздоха. Каждый, но не ты, и не я. Когда звон в ушах, и вязкое вчера держит зубами завтра, я хочу спрыгнуть, удариться, разбиться, но всё-таки войти в воду и уплыть.

Если его зовут Сережа, то меня зовут Паша.

Ты – чаша. Или чаща. Не пройти. Я беру клубок рыжих нитей и иду в тебя, уверенный, что не заблужусь. Теперь я ищу начало – а начала нет. Если бы я мог, я бы устроил пожар, но хоть я потерялся летом, снег всё не сходит.  Почему-то его всё больше.

Если его зовут Паша, то меня зовут Денис.

Надень наряд, что я дарил тебе во сне. Мы готовы к балу, только бусы, бусы, бусы. Сорви их. Лишнее.  Улыбайся. Не так принужденно.  Не моргай так часто. Это остальные должны моргать и прикрывать глаза. Мы блестящи.

Если его зовут Денис, то меня никто не зовет.

безупречно но уязвимо расположен твой храм посредине той долины где так не хватает южных гор потому умирает чуть больше цветов

Гловилэ Верве Драмви

переставил все звезды местами но одну не трогал оставил как начало всех устремлений и как меру для верных сравнений любых миров

Гловилэ Верве Драмви

за звездой долгий путь сквозь годы отрезвил опьяняя свободой и Гарáви стоит на пороге у обители бывшего бога а тот молчит

Гловилэ Верве Драмви

знал что старый колдун Гарави много лет пытался исправить тот жестокий закон что иглою и серебряной нитью с болью в само сущее вшит

Гловилэ Верве Драмви

говорил Гарави и после он молчал с надеждою возле в ожидании звуков тех корчил наводил то ли сглаз то ли порчу обращенный в слух

Гловилэ Верве Драмви

повторил притворившись эхом заливаясь неслышимым смехом огибая обрывы и ямы он ушел перестал быть тем самым и теперь он один из слуг

Гловилэ Верве Драмви

был швецом потому Гарави внутрь храма вошел оставив весь светящийся мир снаружи окруженный теплом сна кружев того кто спит

Гловилэ Верве Драмви

о великий прошу помоги мне мой народ стареет и гибнет мои братья мертвы мои сестры внемли внемли прошу моей просьбе пусть сосуды что были разбиты станут целыми всё что разлито пусть наполнит эти сосуды пусть живут бесконечно люди оживи мою дочь

Гловилэ Верве Драмви

отвечал ему голосом дочки соглашаюсь Гарави помочь кисть моя уж устала но держит золотую иглу только где же ты найдешь бесконечные нити чтобы шил я но не были сшиты до последней петли их узоры нить твоя оборвется так скоро осталась последняя ночь

Возьмите рупор, выгляньте в окно на вашей кухне и крикните: "Опч!" Если вы этого вдруг не сделаете - то вы этого не сделаете! Постарайтесь учесть сей факт.

Миртрудмай - главный майский бог. Его глаза полны мудрости, его руки длинны, он очень высокий, а кожа его - красна. Но это не от того, что он забыл использовать крем от загара, это от природы.

Вы можете ему и не поклоняться - он не обидится. А может и обидится. Никто не знает наверняка, даже сам Миртрудмай.

Идет он большой, важный по дорогам солнечного города, спешит куда-то - на дачу, или в лесок, или в рощицу, или даже в лес. Дышит огромными легкими, улыбается и иногда поет. Поет что-то вроде такого:

Лимбилка зурим! Карулу то-тооооо!

Рыбяки шмуплят, рыпит малинор,

Смышлится вареньиц-пальто,

Альки рульби рапи дор!

Он является покровителем всех. Ему рады люди, собаки, кошки, птицы. И другие.

Миртрудмай, миртрудмай, миртрудмай!

Опч!

Уху

Кабы рыбак
Ел, и в иле
Лёша нашёл –
Вор канул (луна, кровь)
На дно, он дан:
Карасям – мяса, рак –
Сала в рост. Сорвалась
Леска бы, рыбак сел:
«Корм – им рок!»
Лепил и пел,
Лепил и пел:
«Уху, уху, уху!
Ура дару!»

Видеозапись спектакля "Закат футуризма", 35 минут. Голливудские спецэффекты. Искрометная актерская игра. Футуристический сценарий. Все как надо! Смотрите!

• Алексей Торхов
• Надежда Агафонова
• Сергей Пастухов
• Леонид Борозенцев
• Виктор 78

Мне не дано понять твой ромб!
Сминаешь без сомнений коду…
Как зубы берегут рой пломб,
Мне без углов твоих нет ходу.

Лишь треугольники вокруг!
Всё – треугольный ад!
Я не заметил, когда вдруг
Внутри пророс квадрат…

Пастух, который пас ягнят,
Не греется уж боле у огня.
Похоже, что сбежал на юг,
Уплыл на лодке пó реке Битюг
От цепких рук помещика Гопáлы

Пока все спали.

Неделей позже его синий труп
Был найден казаками по утру.
Пастух другой нашелся быстро –

Что уж там,
Наука хитрая ль
Гнать по полям
Скотину?

Только вот беда –

Когда ягнята маются туда-сюда

(Особенно когда жуют траву на холмике повыше),

То блеют необычно: «Харит Гриша!»

Любому пастуху найдут замену
И крепостное право могут отменить,
А агнцы знай глотают свое сено.
И дружно на убой идут они…

Рваная бумага.
Телеграмма нá год
Самому себе в кредит
Горит-сгорает
(Быстрая нирвана:
Искра,
Раз – и всё,
Прости.)
Пара граммов пепла.
Склеп.
Нелепый случай.
В небо – дым.
Там тучи.

Участники происходящего на сцене - замечательные поэты.

Алексей Торхов:

МНЕ  БЫ  СТАТЬ  КОНЁМ

(монолог поэта, ставшего на путь излечения)

Мне бы стать конём о семи педалях
(на исКОННОМ значит - "быть семи пядей")!
Мне бы словом толковым осесть у Даля,
а не на ночь (у какой-то!) глядя.
Мне бы в мотыльки над твоей иконой,
чтоб свеча пылала святым кострищем.
Мне б козырной плацкартой в ночном вагоне,
не смыкая глаз поднебесным днищим...

Стать конём - не клячей! - вот это мне бы...
Бить копытом на том и на этом свете!
Не звездой, не дырой, не заплатой в небе -
только воздухом, гривой вплетённым в ветер.
За пределы. Влёт. Мне и неба мало.
Чтоб до пены вразнос. Чтобы за кавычки...
...В отделеньи нашем сплошь - коновалы.
Может быть, коня им лечить привычней?!

Мне бы стать конём в пальто "от ARMANI"!
И до ГОРЯ ОТ подиУМА наржаться.
И босым бесподковно бродить в тумане.
Ковылять ковылями... Эх, любо, братцы!
Любо... И трансцендентно! Лепо...
Как серпом по ямбу - вон из формата!
Из стихов, где молитвы бездушный слепок -
в ухо Господа воплем без глянца (матом!)...

Вот такая блажь. Вот такая дурка.
Не даёт заснуть, плющит словно доза.
Мне бы стать конём. Милым Сивкой-Буркой.
И умчать тебя от зеркал и прозы.
И умчать из нашего мимолетья...
И домчать. До смысла. До воплощенья...

...Ладно. Мне пора - там компот "на третье"...
И любимое "из овса" печенье...

Анна Трохименко:

Город в дожде

Оконные лики.
В них – влажные блики.
Город седой
В запое.
Дождь? Зимою?
Город лакает
Воду из луж.
Смывает стужу,
Снимает боль.
Муравьями такси
Везут поклажу,
Тяжелую ношу –
Человечью душу и кожу.
Руки сплетает
Дворов паутина.
Потоки воды –
Остатки грима.
«Черной мессой»
Стекает тушь.
Грязными пятнами
В окнах луж.
Город – печальный
Немой властитель.
Живых и не очень,
И разных прочих.
Кто сказал:
«Ты замер
В тот студный день?»
Ты размыт – для незрячих,
Но – умыт и прозрачен
Для зорких теней.
По артериям с шумом
Струится вдоль
Твоя густая,
Холодная кровь.
Утром веки поднимет
Солнце,
Гулким эхом
Забьется сердце.
Зябко поежившись,
Город согреется.

Надежда Агафонова:

Украла у неба облако.
Принесла домой, причесала.
- Облако,
Позвольте Вам чаю...

Молчит. Тает.
Улыбается.
Раскачивается на стуле.
И всё хрустит -
Рафинадом,
Взрывая своей тишиной

Моё безмолвие...

Леонид Борозенцев:

Облака

А рыбы вновь уходят косяками
Сквозь утро, сквозь оконные глаза,
Колышутся у нас над головами,
Запутавшись в прибрежных голосах.

Им слышен шум волны, им видятся лучины
Тростинок осторожных, взмах гребцов,
Портвейна всплеск, которым давятся мужчины,
Припоминая подвиги отцов.

Им попадаются злословящие жёны,
Цедящие по платью на сезон,
Их дрязги, бедствия... но завистью сожжён
Закатный горизонт запретной зоны.

Слепцы. Они отчаянно текут
Сквозь небо, сквозь пустые оболочки,
Плывут, читая души, как подстрочник,
К кисельным берегам на Страшный суд.

Виктор 78:

Небо кормит стаю луж,
Плавно хлипнут стаи душ,
Я ищу в себе немого,
А немой находит слово.
– Браво! – вдруг кричит народ,
Глядя в мой открытый рот.
Нити склеены в пучки,
Расширяются зрачки,
Смех щекочет пустоту,
Я с луною на мосту,
Между выдохом и вдохом
Над текучим вечным богом
Вижу жизнь и вижу смерть,
И не устаю смотреть...

Злые, злые ноги бьют сапожника!
Зрители смеются. Заболел их врач.
Этот смех корёжит кисть художника.
Он на полотне рисует плач.

Полотно глотает слёзы и меняется.
Серые тона. Безумный океан.
Ноги продолжают бить, не унимаются!
И в глазах художника туман.

Он ослеп. Сапожник мертв, валяется.
Зрители заснули. Видят сон – кошмар.
На больничном врач, он улыбается,
Вклеив в свой гербарий новый экземпляр.